?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

grafiti

Ж И З Н Ь

и падение
Асеньки Фридманович

(роман для умных, с продолжением)

by Alexander Telnikoff


ГЛАВА 2

А между тем, в студии «Венди Визби» было тихо и безлюдно. В тот день репетиций вообще было мало, и инвалид Боб Хенсман, сам себя и свое заведение называющий «Бобз-фор-Нобз», владелец студии и единственный ее служащий, закрыл помещение на ключ уже после ланча. Впрочем, у служителей искусств ланч наступет, как известно, поздно. А значит, ланч наступал поздно и у Боба, который жил по сумасшедшему расписанию своих клиентов.

За окном уже смеркалось, но Бобз-фор-Нобз решил пока не зажигать электричества. Пожалуй, без электрического света интерьер студии значительно выигрывал. Достаточно было того, что сегодня утром кто-то из балерин написал на стене исковерканное прозвище Боба, вставив букву «к» перед словом «Нобз», сделав эту тщательно придуманную им фразу неприличной. Это, разумеется, был не первый такой случай: почти каждая новая балетная труппа, снимающая студию для репетиций, рано или поздно додумывалась до этой остроты, и Боб привык к этому. Но чтобы писать это на стене несмываемым фломастером!

Боб подкатил в своей инвалидной коляске к позорной надписи. В качестве дополнительной издевки, остроумная изобретательница каламбуров снабдила свое творчество своеобразным автографом: отпечатком своего поцелуя в виде тревожно раскрытой буквы «О», составленной из двух половинок, то есть двух отпечатков прижатых к стене напомаженных губ. Цвет губной помады, темный, почти коричневый, и сам развратный овал губ, изображающий гротескную страсть то ли к Бобу, то ли к свежевыкрашенной стене, а может быть, к ним обоим одновременно, заставил Боба вскипеть от ярости. «Такая, небось, еще и стену языком лизала, под хихиканье своих подружек», — пришло ему на ум. «Вот бы ее за это...» — Боб не мог сразу придумать соответствующего наказания для наглой балерины. «А вот хоть бы инвалидной коляской переехать!» — наконец придумал он. «Чтобы знала, что это такое, быть прикованным к этому скрипучему катафалку!» — и он опустил свои скрюченные, кривые руки на неровные колеса, натужно выруливая в коридор. «Хоть бы электрическую, наконец, купить!» — не удержался он и сплюнул. Впрочем, мысль о необходимости электрической инвалидной коляски, или инвалидного кресла, как они благородно назывались, приходила ему в голову очень часто за эти годы. Почти каждый день. Но вот не было, не было у Боба денег на такую коляску. И не могло быть.

Наверное, в этом было что-то особенно абсурдное: держать балетную студию и быть при этом парализованным, уродливым, желчным и крайне стесненным в средствах человеком. А ведь он был еще не настолько стар. Но болезнь приравняла его, по немощности, к физическому и моральному статусу дряхлого старика, от которого все давно отвернулись бы, не предлагай он свою студию в аренду по ценам, которых давно не бывало в Лондоне. Такие цены можно было с трудом отыскать в Лондоне двадцать лет назад, при социалистах, когда все было дешево. Теперь это выглядело почти как благотворительная деятельность — но у Боба в ней был свой интерес в этом деле.

Дешевизна студии перевешивала все другие ее недостатки, самый главный из которых заключался в том, что это была, на самом деле, вовсе не студия, а просто дом, в котором нашлась две комнаты достаточного размера. Разобрав стену между этими двумя комнатами на первом этаже, Боб оборудовал получившееся пространство под то, что, по его представлениям, должна была являть собой балетная студия.

С тех пор у него появилась возможность приглашать небольшие балетные труппы для репетиций. Слышать звуки доносившейся из зала музыки. Видеть этих здоровых, красивых молодых людей каждый день. Разговаривать с ними. Ворчливо отвечать на их шутки. Смотреть на балерин, приходивших к нему в крошечную каморку, служившую одновременно офисом и складом, за кипятком для их бесконечного кофе, да и, собственно, за самим кофе. При этом сам Боб кофе не пил, но всегда держал неограниченный запас самого дешевого варианта этого напитка артистов — и, с помощью этой хитрости, был постоянно вознагражден частыми визитами этих худеньких, хрупких и очень юных барышень, которые приходили к нему в офис, держа в смущенных тонких руках свои стаканчики. И Боб орудовал чайником, предлагал им сахар, от которого они всегда отказывались, уводил в сторону глаза от их юных тел (балерины совсем, казалось, не смущались своих условных, невесомых одеяний). С некоторыми даже заводил разговоры. У него были, разумеется, свои любимицы, которым он сыпал кофе в стаканчики гораздо более щедрой рукой, чем другим.

Одним словом, «Венди Визби» давала Бобу ежедневную возможность наблюдать настоящую жизнь и быть частью ее. Без этой веселой, взволнованной суеты между репетициями, без слаженного перебора этих невесомых, но сильных ног по натруженным половицам, без этих платьев, беспечно брошенных в раздевалке, без музыки — без всего этого как бы он смог жить?

Но тревожная буква «О» не давала ему теперь покоя. Он понял, что думает о ней с какой-то странной навязчивостью. Мыленно перебирая в памяти всех утренних девиц, он пытался понять, кто из них мог это сделать. Увы, это могла сделать каждая из них, ибо Боб прекрасно знал нравы этих девочек, которые только на сцене изображают птичек и лебедей. А в жизни... Он невольно представлял, как одна из них прижимается губами и всем телом к стене, под смешки своих «партнеров по большому искусству». Как она водит по стене руками, изображая ласки, предназначенные этому бесчувственному как стена Бобу-фор-Кнобу. И как, под взрыв хохота, проводит ладонью по стене вниз, не находя у стены того, что опытная развратница находит мнгновенно у любого мужчины. Как она делает изумленное лицо и выгибает свое тело со вздохом «Ну где же ты, бэйб?» — и как все смеются.

«Смейтесь, смейтесь!» — думал Боб, давая своим «скрипучим катафалком» задний ход, чтобы выехать обратно в коридор. «Я вот специально оставлю эту надпись, чтобы вам всем стало стыдно!» Но только Боб слишком хорошо знал, что стыдно им не будет никогда. Более того... Ох, в этом было, наверное, ужасно признаваться даже самому себе — но он понимал, что этот темный, почти кровавого цвета отпечаток поцелуя на стене, при всей его намеренной гротескности, это лучше, чем то, что у него было до сих пор. То есть, лучше, чем ничего вообще.

От этой мысли он разъярился еще больше, вдруг ощутив, какую власть над ним, оказываются, имеют эти жизели, газели и трепетные лебеди, пропади они пропадом.

Прикатив в свой кофейный склад, он потянулся к телефону на столе. Неполноценной, неловкой своей рукой набрав номер, он сразу закричал в трубку: «Святая Мария, мать Иисуса Христа, где тебя носит, Маргарет? Я тебе звоню целый вечер, ради всего святого!» Марарет Хенсман торопливо запричитала положенные ей оправдания. Боб не дал ей договорить, перебив: «Хватит вести пустую болтовню! Лучше скажи мне, что сегодня на ужин — если ты мне дашь возможность вставить хоть слово».

Маргарет, старшая сестра Бобса-фор-Нобса и единственный близкий ему человек, жила неподалеку. Боб давно выселил ее из заведения — с тех пор, как оно стало заведением. Однако, выселил он ее в пределах пешеходной дистанции, чтобы не тратиться на автобус. Ведь ей приходилось помогать Бобу практически ежедневно. Попробуй хотя бы ванну по-человечески принять без Маргарет, когда ты прикован к этому катафалку, разрази его гром! Ну, и по мелочам: готовка, уборка, стирка — что там еще бывает. Эти уродливые цветы в горшках, их тоже, разумеется, насадила Маргарет и теперь являлась, как тень, их поливать, воду переводить на них. «Я тебе покажу счет за воду, который пришел мне за этот квартал, искушение мое!» — грозился он ей каждый раз, когда Маргарет являлась со своим дурацким кувшином для поливки. Впрочем, счет за воду он ей никогда не показывал — наверное, он был не такой большой, как у них было принято считать.

Теперь Маргарет должна была явиться, приготовить ужин, собрать белье в стирку, помыть посуду и «убраться от греха подальше» обратно в свою крошечную квартиру, где она занималась лепкой каких-то декоративных горшков. «Эти твои кровавые надгробия», называл их Боб. Кровавые надгробия потом шли на продажу в небольшой магазин декоративного искусства в Челси, но приносили мало заработков, так что Маргарет оставалась практически на полном содержании Боба. «Еще один расход на мою грешную душу», называл это Боб. Но сестру терпел как мог, хоть и нелегко это было. Служение искусству отнимало у Боба много сил и времени, и он не вникал в жизнь своей сестры вне тех часов, в которые она отрабатывала свое бесплатное содержание.

Послышались торопливые шаги, лязганье двери с ее комплексным набором замков, и вот Маргарет уже ушла на кухню грохотать своими кастрюлями. Наступило время зажечь свет в кофейном складе и включить радио, по которому в это время передавали вечерние литературные чтения. Боб эти кровавые чтения никогда не слушал, ибо не принадлежал к числу любителей бесполезного вздора. Однако, мерное бубнение диктора было переносить легче, чем беседы с Маргарет, и он всегда включал радио при ее появлении.

Вот и сейчас он включил радио. Как всегда, передавали туфту.


Предыдущие главы: [Предисловие] [1]
Опрос по Асеньке Фридманович by sashkina


Comments

( 10 comments — Leave a comment )
vels wrote:
7th Oct, 2002 04:12 (UTC)
Длииинно...
Вот и сейчас, открыл ленту друзей. Как всегда, писали туфту.
Не все, конечно, но не без этого...

Уважаемый nasha_sasha, скажите пожалуйста, вы сами не испытываете чувства неудовлетворенности своим произведением ?
nasha_sasha wrote:
7th Oct, 2002 06:11 (UTC)
Re: Длииинно...
Сам - нет.
А что Вам так не нравится?
aedus wrote:
8th Oct, 2002 08:09 (UTC)
Re: Длииинно...
Александр! В вашем романе есть много стилистически некрасивых построений. К примеру:
владелец студии и единственный ее служащий, закрыл помещение на ключ уже после ланча прозвучит лучше владелец студии и, по-совместительству, единственный ее служащий, сразу же после ланча закрыл двери на ключ.

Впрочем, вы вправе не согласится.
nasha_sasha wrote:
8th Oct, 2002 08:47 (UTC)
Re: Длииинно...
Я вполне допускаю, что там, при желании, можно найти много стилистически некрасивых построений. Но именно этот пример мне не кажется убедительным доказательством тому.

Судите сами: дополнительное объяснение, что он этим занимается по совместительству ничего не дает, кроме того, что делает фразу более длинной (а она и без того уже длинная) - ведь это и без того понятно.

Замена "закрыл двери на ключ" на "закрыл помещение на ключ" не добавляет ничего, но даже ухудшает: "закрыть помещение" звучит более веско, чем "закрыть двери", потому дверей может быть много, и их нельзя все закрыть одним махом. А помещение можно, если не напоминать про двери.

Перемещение слова "ланч" тоже не улучшает: в "закрыл уже после ланча" слышно некое удивление, ощущение необычности. В "сразу же после ланча закрыл двери на ключ" слыша обыденная деловитость: пообедал, и захлопнул лавочку.

По крайней мере, так обстоит дело на мой взгляд.

aedus wrote:
8th Oct, 2002 09:09 (UTC)
Re: Длииинно...
Хозяин - барин :)
sashkina wrote:
7th Oct, 2002 06:35 (UTC)
Класс! Мне Боба жалко :( Как-то похоже это на Дикенса или Чехова! Я надеюсь, что Асенька ему поможет!
nasha_sasha wrote:
7th Oct, 2002 07:09 (UTC)
Re:
Ох, что-то неспокойно мне от идеи того, что они встретятся :-)
sashkina wrote:
7th Oct, 2002 07:29 (UTC)
Re:
ну а как же иначе!
mshadow wrote:
8th Oct, 2002 04:54 (UTC)
Боб - это своего рода...
Квазимодо, правда??
nasha_sasha wrote:
8th Oct, 2002 08:49 (UTC)
Re: Боб - это своего рода...
Боб - он "внутренне порочный". Этого пока "не заметно", но скоро...
( 10 comments — Leave a comment )