?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

"Местами"

  • 4th Aug, 2015 at 10:24 PM
rabotka2
Во как:

* * *

И плывет у костра,
Бурым бархатом
Грозно горя,
Знамя мертвых солдат,
Утвердивших
Закон Октября.
Это Фрунзе вручает его
Позабытым полкам,
И ветра Черноморья
Текут
По солдатским щекам.

1957

Я никогда не интересовалась, что такой этот Фрунзе, думала может немец или это исковерканное английское "Фрэндз", или еще какая Алиса Фрейндлих или штанген циркуль. Но я, несмотря на то что родилась на Таганке, раннее детство "все-таки" провела именно во фрунзенском раёне, и поэтому я "местами" неравнодушна к Фрунзе.

Хотя, если вдумацца... Не, не могу. Эти ребята, которые своими руками "двигали" "октябрь"... Продавались в чека за красивую кожаную курточку, за "синий наган". Мальгины той эпохи. Пусть покажут хоть одного, кто "не за куртку пошел", может я тогда пойму.


Comments

nasha_sasha wrote:
4th Aug, 2015 22:05 (UTC)
Так они думали. Так писали. И после этого, в сорок первом, вдруг узнать, что сорокалетний Луговской не на фронте, где его ровесники Сурков, Славин и другие, а в Ташкенте, в глубоком тылу. Это было не просто разочарование. Если б не ежедневная война, это могло быть и должно было быть воспринято как жизненная катастрофа. Но воспринималось как частная драма, о причинах которой каждый судил по мере своей былой увлеченности, по глубине своего нынешнего разочарования и по возможностям отпущенного на эти переживания времени. У отца ведь уже и после войны писано: «И все же разделим порой друзей на залегших в Ташкенте и в снежных полях под Москвой». И это, безусловно, и о Луговском. Трудно было поверить, что написанные в июне 41-го стихи «Из дневника»: «Да, война не такая, какой мы писали ее,— / Это горькая штука», могут быть не просто констатацией факта истории, а переменой жизненных ориентиров, не только твоей драмой, но и чьей-то необоримой трагедией. Понять это было в войну трудно, принять невозможно. И долго потом он не мог, не принимал эту «измену» Луговского: сначала — юности, потом — ученикам, потом — самому себе. В 1961 году написал замечательные воспоминания о Луговском-учителе. И ни слова в них о Великой Отечественной. Ни единого слова.
И надо было пройти еще десятилетию, чтобы, одолев свое личное разочарование, личную обиду, отец смог прийти к объективному, писательскому, пониманию происшедшей с Луговским драмы. Как уже было сказано в «Двадцати днях без войны» под именем Вячеслав, написан Луговской 1943 года. Я не стану пересказывать эту прекрасную прозу, ставшую к тому же основой для замечательного фильма Алексея Германа, в котором эту роль играет превосходный актер Николай Гринько, я только о том, что, как только повесть была написана, отцу потребовалось проверить: не соврал ли он в этом измененном мудростью и временем, новом взгляде на Луговского, все ли понял, так ли объяснил. И он пригласил к себе Майю Луговскую, женщину, сделавшую для посмертной славы Луговского неправдоподобно много. И дал ей рукопись.